Меч Теолафа со скрежетом вылетел из ножен.

— Как прикажет милорд? — спросил он, сверкая глазами. — Позвать моих людей, вытащить их обеих из дома и повесить?

— Повесить? — звенящим голосом воскликнула Энджи. — Нет! Это, должно быть, ведьмы. Сжечь их! Схватить и сжечь, обеих!

Та, что прижалась к стене и, очевидно, была сестрой по имени Эльдра, вскрикнула и еще сильнее вжалась в стенку. Даже Элли, ту, что стояла у кровати, похоже, это поразило. Джим удивленно уставился на Энджи. Он никогда раньше не замечал у нее такого тона да и таких выражений. И это его нежная Энджи говорит о том, чтобы сжечь людей живьем? Затем он сообразил, что Энджи угрожает не всерьез. Она просто хочет сломить сопротивление более упрямой сестры.

И все же Элли стойко не отходила от кровати, несмотря на то, что даже при тусклом свете, просачивавшемся в дом сквозь несколько узких оконец, было видно, как она побледнела.

— Говорить о том, чтобы сжечь, — это одно. А вот сделать это — совсем другое, — упрямо заявила она. — Может, у нас поблизости есть друзья, которые замолвят за нас словечко, если воины попробуют нас тронуть, милорд…

— Прошу прощения, милорд, прошу прощения, миледи, — вмешался новый голос, и появился низенький человечек, одетый в потрепанное коричневое одеяние, подпоясанное веревкой, скрепленной на поясе тремя узлами, — рясу отца францисканца; он вынырнул из тени под лестницей, ведущей на верхний этаж. У него были темные грязные и лохматые волосы, на макушке выбрита тонзура. — В самом деле, милостивые господа, эти две добрые женщины делают все что могут, чтобы помочь магу, который серьезно болен. — Он вышел и встал напротив Джима и Энджи, не обращая никакого внимания на Теолафа и его обнаженный меч. — Я отец Морель, — сказал он, — пастырь той небольшой паствы, которую вы видели перед домом. — Он перекрестился. — Да хранит их Господь вместе с магом, этими двумя добрыми женщинами и вашей светлостью. — Он опять перекрестился.